dmitry_gulagin (dmitry_gulagin) wrote in ppreal,
dmitry_gulagin
dmitry_gulagin
ppreal

роман шаляпин -хармс251ц(отрывок ч.1)

РОМАН ШАЛЯПИН- ХАРМС 251Ц

 

                                          

 

Жирной, сочащейся слякотью, змеей декабрь полз через всю страну, не минуя ни единого города, ни единой фонтанной площади, ни единой теплолюбивой человечьей пазухи. Старухи трескались, как тротуары, одна за другой, от непосильной потуги выжить. От дома к дому блуждали тени, длинные, безымянные, безласковые. Неопределимая и пугающая горечь оседала в днищах семейных сервизов и в заплатанных богадельных панталонах. Газеты уже несколько дней писали о том, что на железнодорожных путях, соединяющих провинции с Первопрестольной, стоят слепые люди и сосут небесное вымя, раздуваясь от магического молока и преграждая поездам дорогу.

Москва варилась в бульоне декабря, исходя острым запахом, пуская мертвые соки. Костен и Ваха шли по Москве. Прикуривали от распускавшихся то здесь – то там костров. Прислушивались к бронхитному сопению метрополитена. Обходили серогрудые милицейские ямы. Заглядывали во все карманы свежеотстроенных бетонных балахонов.

На Басовской Костен купил у уличной продавщицы бутерброд с салатом.

- Будешь? – Спросил он Ваху.

Ваха отказался.

Потом они схоронились в тихом заупокойном дворике, лежащем между молчащими пятиэтажками. Не боясь простудиться. Костен уселся на каменную скамейку. Принялся за бутерброд.

- Ну и гадость! – Поморщился он. – Скрипит, как пенопласт, блядь!

А декабрь полз громадной змеей, вязкой безнадегой топил страну. Костен и Ваха долго шли сквозь декабрь, полируя московские тротуары, скучая по горячему, по-июльски пряному запаху крови, похожему на аромат, исходящий от кончающей женщины. Они тащились по разварившейся, околорождественской Москве, пиная столбы, наблюдая за людьми с бумажными ртами, прикуривая от гаснущих костров, тащились, пока Костен не купил бутерброд и не свернул в этот двор. Здесь Москва сворачивалась в сингулярный квант, за пятиэтажными краями которого не существовало больше Москвы.

Ваха оглядел дворик, утыканный деревцами в неглиже, и открытые хавальники подъездов, изкорчеванные цингой декабря.

- Что-то я нервничаю. – Поежился он.

 

ВАХА: несколько лет назад он справлял двадцать третий свой день рожденья, заполнявший его квартиру все новыми и новыми гостями, и Ваха даже не мог сосчитать, сколько их было; ему дарили символические безделушки, модные диски, книги по оккультизму, спиртное, которое тут же распивалось, - подарков было  даже больше, чем приглашенных; ели все прямо из тарелок, торопливо закусывая неиссякающую водку; кто-то, запершись на кухне, сверлил свои вены и причащался мутной пахучей ханкой; веселье было сырым и почти безграничным; Юля, тогдашняя подружка Вахи, захмелев от ритуальной жижи, вооружилась бритвой и, прилюдно раздевшись, надрезала себе плоть между клитором и вагиной, - при этом она верещала, как дикая былинная птица; под ярмарочный хохот толпы она забралась на стол и душевно мочилась кровью на салаты и остывшее мясо. 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Костен неодобрительно посмотрел на Ваху.

- Это от голода. – Заявил он. – Если бы пожрал, то и не ежился бы. Зря ты не купил бутерброд, хоть и дерьмо, зато камень в пузо. Есть сильно хочешь?

Ваха кивнул.

- Ну, ничего, потерпишь теперь. Я однажды четверо суток не ел. Денег даже на булку худую не было. Так и сидел в прихожей на стуле, курил, пока сигареты не кончились, а потом мать приехала и пожрать привезла, на целый месяц жратвы, ебить его.

- Я бы сейчас картошки жареной с луком съел. – Сказал Ваха, полуприкрыв веки.

- Ты лучше, блядь, по сторонам смотри! – Вызлобил Костен, глядя на Ваху снизу вверх, глядя на своего товарища, прошедшего с ним одекабренную Москву, прозыревшего вместе с ним сотни дверных глазков в созерцании бытового хоррора, задавленного вместе с ним слепотою плывущих к Первопрестольной поездов, и не чувствуя ничего, кроме дыхания декабря.

 

 

КОСТЕН: вся его жизнь была пропитана страхом, - он боялся ходить по улицам, боялся прохожих, боялся слишком громких и слишком тихих звуков (впрочем, он боялся любых звуков), боялся времен года, боялся машин и животных, боялся пробуждаться каждое утро, еще больший ужас испытывая при мысли о том, что, когда-нибудь уснув, он не проснется, - в сумме он боялся собственного своего страха, и каждый миг был мигом жесточайшего противоборства с ним, и хотя страх был намного сильнее, ничто так не пьянило Костена как это противоборство; он учился во ВГИКе, учился не так уж и плохо, хотел снять четырехчасовой полудокументальный фильм о страхе, в котором все персонажи, не зная того, что произойдет с ними, были бы вовлечены в долгий эксперимент по моделированию ужаса, - а в конце они все должны были погибнуть полнометражной насильственной смертью, погибнуть всерьез, по-настоящему, документально; но Костен не окончил институт, - после несколько милицейских доносов о внеучебных пристрастиях Костена (попытка изнасилования, тяжкие телесные повреждения, эксгибиционизм, хранение наркотиков, связь с экстремистскими организациями), его с позором изгнали.

 

 

Ваха, как по приказу, обвел глазами двор.

- Чего смотреть-то? Нет никого.

- Сейчас нет, а через минуту, глядишь, и выползет кто-нибудь.

Тротуары волдырились от собственной бессмысленножизненности. Беззубые зевы подъездов втягивали блаженно-ядовитый туман декабря и выдыхали его через ноздри треснутых пролетных окон. Междревесно-металлопластиковый сквозняк нес через декабрьский двор терпкие запахи табака, сандала и меда, цветные нити и томную пряжу «Армани», ребячьи волосы, бесперхотные, шелковисто-туманные, и еще журнальные страницы с перечнем культурных событий недели, с анонсами телепрограмм, с фотографиями кинозвезд, поедаемых декабрем, растянутых в пустоту пластической беспочвенностью экранного бытия, в котором плоскобрюхие бляди, источая терпкие запахи табака, сандала и меда, раздвигают библейские складки и отдаются пресным мужчинам в недрах итальянских купален, наполненных хрупким декабрьским льдом.

На отрезке асфальта, прямо перед скамейкой, где примостился Костен, с помощью синего распылителя было начертано:

 

                                            сегодня. 14.00.

                чествование Фукуямы

           ДЕСТРУКТИВНАЯ ЭСХАТОЛОГИЯ              

неисчислимые месяцы ада земного

предшествующие тысячелетнему царству

          

Москва словно сконцентрировалась здесь, в этой пифагорейской единице двора, замкнутой в самом себе, в этом квантовом пространстве, вне которого не существовало больше Москвы.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
  • 0 comments