dmitry_gulagin (dmitry_gulagin) wrote in ppreal,
dmitry_gulagin
dmitry_gulagin
ppreal

ворона

ИЛЬЯ ПОЛОНСКИЙ - ГОВОРЯЩАЯ ВОРОНА

 

Покрытое плесенью лицо старухи перекрестилось и скатилось на асфальт, пробив в нем средней величины воронку. Клаусу стало больно, но он стерпел и стоял недвижимо, стараясь не подавать признаков жизни. А лицо продолжало кривляться и прыгать по дну воронки, словно желая кого-то напугать. Но детей поблизости не было, а взрослые сероглазые люди молча проходили мимо, делая вид, что ничего не происходит. Они, рябые и морщинистые, волосатые и бритые, хранили окаменелость, и только по табачному дыму, который то и дело выбрасывали толстые ноздри, можно было догадаться, что люди живы. В подворотне крайнего дома, кое-где еще хранившего остатки яркой штукатурки вековой давности, на спине лежал человек. Его всклокоченные рыжие волосы будто прилипли к помойному ручью, вытекавшему из подворотни в сторону Нольного спуска.

Человек храпел и пускал слюни, от которых его массивная борода постепенно становилась мокрой и напоминала мочалку. Ноги, руки, зубы и усы человека были разбросаны по всей подворотне, мешая пожилым обитателям дома пройти во двор. Обитателям приходилось осторожно ступать по помойному ручью, отодвигая ногами разбросанные части тела. Матерясь и тяжело дыша, они выбирались из подворотни во двор и прыгали в песочницу.

Там их уже ждал шестилетний ребенок – не то мальчик, не то девочка. Пол его, как и цвет его глаз, узнать не представлялось возможным. Заботливая мать, ограждая ребенка от шарившихся в округе педофилов, срезала ему волосы и вместе с ними сняла скальп. Да так сильно, что тут и там из головы несчастного выбивались извилины. Ребенка это только забавляло и он наматывал их на свои окоченевшие худые пальцы, отрывая по маленькому кусочку и бросая игравшей рядом соседской кошке.

Пузатый милиционер попробовал носком огромного ботинка старушечье лицо. Убедившись, что оно еще живое, он грязно выругался и тыкнул его дубинкой. Лицо продолжало кривляться и вертеться на месте как юла. Только желтые и пустые глаза старухи пронизывающе таращились на милиционера, да так, что и ему стало не по себе. Выругавшись еще раз и сплюнув в воронку такой же жирный, как и он сам, харчок, милиционер сел в бобик. Машина затарахтела дальше по разбитому покрытию улицы, оставляя после себя скользкий кровавый след.

Почуяв приближение милицейской машины, ребенок спрятался в песочнице и прикрыл руками торчавшие из головы извилины. Люди неодобрительно смотрели на него из черных окон с выбитыми стеклами. Ребенку показалось, что они хотят его убить и он еще сильнее зажал руками извилины, пытаясь запихнуть их поглубже в голову.

Люди молчали. Самые предусмотрительные из них стали затягивать оконные проемы полиэтиленом, желая придать жилищам более приличный вид. Не старался только лысый мужик в тюбетейке с арабской вязью. Он был хорошим, не пил, не курил и кормил окрестных ребятишек липкими конфетками, пропитанными соленым потом. Сзади лысый череп мужика был разворочен неведомой страшной травмой. Мужик не любил про это рассказывать, но злые языки поговаривали, что это – контузия, полученная лет сто назад в давно забытой войне. Тюбетейка и череп наводили страх на всех взрослых обитателей дома, но дети мужика любили и часто приходили к нему в гости поиграть с его ручной вороной, которая даже умела разговаривать.

Ребенок оторвал руки от головы и схватился за красный водяной пистолетик, лежавший подле него в песочнице. Ему не хватало друга по игре в войнушку и он обрадовался такому повороту событий. Игриво прищурившись, он улыбнулся наивной детской улыбкой и прицелился. Автоматизм, полученный за годы боевых действий, сработал моментально. Пузатый милиционер быстрым и не оставляющим надежды движением выдернул из кобуры сталь пистолета и выстрелил. Продолжая улыбаться, ребенок отпрянул назад и через мгновение упал навзничь, уставившись игривыми глазами в пасмурное небо. На его еще не покрытом морщинами лбу чернела аккуратная дырочка. В подразделении по борьбе с партизанами пузатый милиционер считался лучшим стрелком и всегда занимал призовые места на соревнованиях.

Люди в ужасе отпрянули от своих окон. Толстые и худые, старые и юные, они забили своими телами пустующие пространства под кроватями, столами и за шкафами. Они прекрасно понимали, что гость не отстанет от подворотни и если уж он приехал хрен знает откуда, то явно не просто так. Поэтому люди еще больше съеживались и превращались в цветочные горшки, швабры, веники, куски материи. Во что угодно, только не в людей.

С улицы доносился хруст раздавленных костей и жадное почмокивание крыс, сбежавшихся на пирушку со всех нор и подвалов подворотни. Штукатурка постепенно осыпалась и на облезлых стенах старого дома проступали кроваво-красные пятна. В чем-то они были даже красивы, как и ребенок, начинавший разлагаться в превращенной в могилу песочнице. Хороший художник легко бы мог превратить эти кроваво-красные пятна в озаренные восходом воды озера, из которого вырастала огромная серая скала с пещерами и зазубринами. На ее вершине величественно восседал старый коршун, лукаво посматривающий одним глазом в сторону красного солнца. Впрочем, могли сойти пятна и за последствия шумной пирушки, когда гости разлили на старой посеревшей от грязи скатерти дешевое красное вино.

Такие пирушки частенько происходили в подворотне то у одних, то у других жильцов. Поводом им служили не только свадьбы и похороны, но и окончание рабочего дня, и просто подходящее настроение. Живший в боковой пристройке Евграф был большим любителем пирушек. Даже ночью, когда вся подворотня спала, он предпочитал куролесить, воодружая на сколоченный из ящиков стол свои массивные ноги в резиновых сапогах с прилипшими к подошвам комьями грязи. За ночное беспокойство ему давно хотели откусить ноги и поджечь внутри его глотки заблаговременно залитый туда спирт. Но сегодня и Евграф предпочел от пирушки воздержаться, спрятав пивной живот за деревянные ящики и испуганно моргая единственным подслеповатым глазом.

Гость сантиметр за сантиметром изучал стены, особенно пристально таращась на пустующие оконные проемы. Словно лазерный прибор, его серые пустые глаза фокусировали на них свое внимание, будто бы проникая вовнутрь и наблюдая, что же происходит в самих квартирах. Просверливая черепа прячущихся в шкафах и под столами людей, они натыкались на маслянистую кашицу скупых и спокойных мозгов и довольно переводили взгляд на следующие окна.

Девочка-даун резво играла с куском коричневатой материи, из которой пыталась сделать куклу. Кукла у нее не получалась, но это ее не расстраивало – ведь все равно ее игрушка была самой лучшей во дворе, и уж куда лучше, чем у дочери селёдочника. Неровные зубы девочки-дауна вполне могли бы украсить нашейное ожерелье жены, но сейчас пузатого милиционера это никак не могло заинтересовать. К тому же у его жены уже были ожерелья, а совсем недавно он дарил ей привезенную из командировки трофейную голову. Жена радовалась как маленькая и играла головой в футбол. Тогда ему становилось спокойно на душе и он довольно уходил на кухню пить теплое и противное пиво. Под радостные возгласы жены пить было приятно и он быстро напивался и засыпал в полной готовности быть разбуженным ночью на срочный вызов.

Внезапно лицо милиционера передернулось от ужаса и ненависти. В одном из окон вместо чернеющей пустоты и медленно следовавшей за ней кашицы мозгов, его серые глаза натолкнулись на человеческую фигуру. Крепкое тело, лысина, тюбетейка, арабская вязь… Единственный из людей, продолжавший стоять у окна, сжимал в руке пистолет. Такой же черный и настоящий. Грянули выстрелы, один за другим. Девять раз человек в тюбетейке жал на курок и девять раз пузатый милиционер дергался, но не падал. Выданный в отряде бронежилет был безупречен и дергаться его хозяина заставляла не боль, а леденящий душу дьявольский хохот. Пузатый милиционер выстрелил всего один раз и человек в тюбетейке скрылся за окном. Спрятав пистолет в кобуру, милиционер сплюнул и поспешил прочь со двора. Спустя пару минут машина затарахтела дальше, оставляя на разбитом покрытии кровавые полосы.

Боря нерешительно приоткрыл дверь в девятнадцатую квартиру. Человек в тюбетейке лежал на полу, раскинув руки. Куда-то в сторону от него медленно убегала струйка крови. Правая рука продолжала сжимать пистолет, а левая предсмертной судорогой превратила в кашу приготовленные для ребятишек карамельки. Боре стало страшно и он вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь. Впрочем, вскоре он уже забыл о виденном и побежал с другими детьми играть в песочницу. И только ручная ворона одиноко плакала в самом пыльном углу девятнадцатой квартиры. Ведь теперь она осталась одна и от нее уже не требовалось быть говорящей.

 

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
  • 2 comments